Неточные совпадения
— Тут Костанжогло подвинулся
ближе к Чичикову и, чтобы заставить его получше вникнуть в
дело, взял его на абордаж, другими словами — засунул палец в петлю его фрака.
— Об этом я уже слышал. Мне
к нему и
дела нет. Но так как генерал Бетрищев —
близкий приятель и, даже так сказать, благотворитель… так уж как-то и неловко.
Узнав о
близких отношениях Алексея Александровича
к графине Лидии Ивановне, Анна на третий
день решилась написать ей стоившее ей большого труда письмо, в котором она умышленно говорила, что разрешение видеть сына должно зависеть от великодушия мужа. Она знала, что, если письмо покажут мужу, он, продолжая свою роль великодушия, не откажет ей.
К этому удовольствию примешивалось еще и то, что ему пришла мысль, что, когда это
дело сделается, он жене и
близким знакомым будет задавать вопрос: «какая разница между мною и Государем?
Она боялась, чтобы дочь, имевшая, как ей казалось, одно время чувство
к Левину, из излишней честности не отказала бы Вронскому и вообще чтобы приезд Левина не запутал, не задержал
дела, столь
близкого к окончанию.
А что вам на меня по этому случаю нажаловались, —
дело понятное: всякому своя рубашка
к телу
ближе.
Первая поездка по
делам Союза вызвала у Самгина достаточно неприятное впечатление, но все же он считал долгом своим побывать
ближе к фронту и, если возможно, посмотреть солдат в их
деле, в бою.
«Нет, люди здесь проще,
ближе к простому, реальному смыслу жизни. Здесь нет Лютовых, Кутузовых, нет философствующих разбойников вроде Бердникова, Попова. Здесь и социалисты — люди здравомыслящие, их задача сводится
к реальному
делу: препятствовать ухудшению условий труда рабочих».
«
Ближе всего я был
к правде в те
дни, когда догадывался, что эта любовь выдумана мною», — сообразил он, закрыв глаза.
Я бросился наверх, вскочил на пушку, смотрю: близко, в полуверсте, мчится на нас — в самом
деле «бог знает что»: черный крутящийся столп с дымом, похожий, пожалуй, и на пароход; но с неба, из облака, тянется
к нему какая-то темная узкая полоса, будто рукав; все
ближе,
ближе.
Корвет перетянулся, потом транспорт, а там и мы, но без помощи японцев, а сами, на парусах. Теперь
ближе к берегу. Я целый
день смотрел в трубу на домы, деревья. Все хижины да дрянные батареи с пушками на развалившихся станках. Видел я внутренность хижин: они без окон, только со входами; видел голых мужчин и женщин, тоже голых сверху до пояса: у них надета синяя простая юбка — и только. На порогах, как везде, бегают и играют ребятишки; слышу лай собак, но редко.
Только
ближе подойдя
к людям, точно как мухи насевшим на сахар, прилепившимся
к сетке, делившей комнату надвое, Нехлюдов понял, в чем
дело.
Странное
дело, чем
ближе мы подходили
к Уссури, тем самочувствие становилось хуже. Котомки наши были почти пустые, но нести их было тяжелее, чем наполненные в начале дороги. Лямки до того нарезали плечи, что дотронуться до них было больно. От напряжения болела голова, появилась слабость.
Чем
ближе я присматривался
к этому человеку, тем больше он мне нравился. С каждым
днем я открывал в нем новые достоинства. Раньше я думал, что эгоизм особенно свойствен дикому человеку, а чувство гуманности, человеколюбия и внимания
к чужому интересу присуще только европейцам. Не ошибся ли я? Под эти мысли я опять задремал и проспал до утра.
Например, нейтральные и ненейтральные комнаты строго различаются; но разрешение на допуск в ненейтральные комнаты установлено раз навсегда для известного времени
дня: это потому, что две из трех граней
дня перенесены в ненейтральные комнаты; установился обычай пить утренний чай в ее комнате, вечерний чай в его комнате; вечерний чай устраивается без особенных процедур; слуга, все тот же Степан, вносит в комнату Александра самовар и прибор, и только; но с утренним чаем особая манера: Степан ставит самовар и прибор на стол в той нейтральной комнате, которая
ближе к комнате Веры Павловны, и говорит Александру Матвеичу, что самовар подан, то есть говорит, если находит Александра Матвеича в его кабинете; но если не застает?
Вам может казаться странным, что я, при своей заботливости о детях, решилась кончить
дело с вами, не видев ту, которая будет иметь такое
близкое отношение
к моим детям.
Итак,
дело закипело; на другой
день после обеда приплелся ко мне сторож из правления, седой старик, который добросовестно принимал а la lettre, [буквально (фр.).] что студенты ему давали деньги на водку, и потому постоянно поддерживал себя в состоянии более
близком к пьяному, чем
к трезвому.
Витберг купил для работ рощу у купца Лобанова; прежде чем началась рубка, Витберг увидел другую рощу, тоже Лобанова,
ближе к реке, и предложил ему променять проданную для храма на эту. Купец согласился. Роща была вырублена, лес сплавлен. Впоследствии занадобилась другая роща, и Витберг снова купил первую. Вот знаменитое обвинение в двойной покупке одной и той же рощи. Бедный Лобанов был посажен в острог за это
дело и умер там.
На следующий
день после ареста
к нам приехал киевский генерал-губернатор генерал-адъютант Драгомиров, с которым у моих родителей были довольно
близкие отношения.
Приказав людям держаться
ближе друг
к другу, я направился
к той горке, на которую взбирался
днем.
Несмотря на некоторую резкость, Харитина заметно успокоилась и вся ушла в домашние
дела. Она ухаживала за ребятишками, вела все хозяйство и зорко следила за сестрой.
К Галактиону она отнеслась спокойно и просто, как
к близкому родственнику, и не испытывала предававшего ее волнения в его присутствии.
— Не
ближе лета. Поглядим, что оренбургский татарин напишет, а ответа от него до сих пор еще нет, — сказал Патап Максимыч. — Схожу-ка я теперь
к городничему да потолкую с ним о найме дома на год. Да вряд ли он согласится на такое короткое время —
дело же ведь не его, а казенное.
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную бедами и горькими напастями голову? Нет на свете
близкого человека, одна как перст, одна голова в поле, не с кем поговорить, не с кем посоветоваться. На другой
день похорон писала
к брату и матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала молодая вдова, как и где лучше жить —
к брату ехать не хотелось Марье Гавриловне, а одной жить не приходится. Сказала Манефа...
Ничто меня не заставляло решиться на такой шаг. И никто решительно не отсоветовал. Напротив, Писемский и те, кто
ближе стояли
к журналу, не говоря уже о самом издателе, выставляли мне
дело весьма для меня если не соблазнительным, то выполнимым и отвечающим моему положению как молодого писателя, так преданного интересам литературы и журнализма.
«Больной», с которым я имею
дело как врач, — это нечто совершенно другое, чем просто больной человек, — даже не
близкий, а хоть сколько-нибудь знакомый; за этих я способен болеть душою, чувствовать вместе с ними их страдания; по отношению же
к первым способность эта все больше исчезает; и я могу понять одного моего приятеля-хирурга, гуманнейшего человека, который, когда больной вопит под его ножом, с совершенно искренним изумлением спрашивает его...
Маркизин кружок не был для Лизы тем высоким миром,
к которому она стремилась, гадя людьми
к ней
близкими со
дня ее выхода из института, но все-таки этот мир заинтересовал ее, и она многого от него ожидала.
Доктора это обстоятельство тоже сильно поразило. Другое
дело слышать об известном положении человека, которого мы лично не знали, и совсем другое, когда в этом положении представляется нам человек
близкий, да еще столь молодой, что привычка все заставляет глядеть на него как на ребенка. Доктору было жаль Ипполита; он злился и молчал. Лиза относилась
к этому
делу весьма спокойно.
Я покачал головой и сказал ему, что я хотел говорить с ним не о службе, не о материальных выгодах, а о том, что
ближе к сердцу: о золотых
днях детства, об играх, о проказах…
Вы можете себе представить, сколько разных
дел прошло в продолжение сорока пяти лет через его руки, и никогда никакое
дело не вывело Осипа Евсеича из себя, не привело в негодование, не лишило веселого расположения духа; он отроду не переходил мысленно от делопроизводства на бумаге
к действительному существованию обстоятельств и лиц; он на
дела смотрел как-то отвлеченно, как на сцепление большого числа отношений, сообщений, рапортов и запросов, в известном порядке расположенных и по известным правилам разросшихся; продолжая
дело в своем столе или сообщая ему движение, как говорят романтики-столоначальники, он имел в виду, само собою разумеется, одну очистку своего стола и оканчивал
дело у себя как удобнее было: справкой в Красноярске, которая не могла
ближе двух лет возвратиться, или заготовлением окончательного решения, или — это он любил всего больше — пересылкою
дела в другую канцелярию, где уже другой столоначальник оканчивал по тем же правилам этот гранпасьянс; он до того был беспристрастен, что вовсе не думал, например, что могут быть лица, которые пойдут по миру прежде, нежели воротится справка из Красноярска, — Фемида должна быть слепа…
Любовь же
к человеку,
к ближнему и
близкому,
к другу и брату по духу отрицается или истолковывается как аскетические упражнения, способствующие личному спасению, как полезные для души добрые
дела.
Однако прошло
дня четыре, в продолжение которых Тулузов вымещал свое нетерпение и гнев на всем и на всех: он выпорол на конюшне повара за то, что тот напился пьян, сослал совсем в деревню своего камердинера с предписанием употребить его на самые черные работы; камердинера этого он застал на поцелуе с одной из горничных, которая чуть ли не была в
близких отношениях
к самому Василию Иванычу.
Вскоре после того
к генерал-губернатору явился Тулузов и, вероятно, предуведомленный частным приставом, начал было говорить об этом столь
близком ему
деле, но властитель отклонил даже разговор об этом и выразился таким образом: «Les chevaliers aux temps les plus barbares faisaient mourir leurs femmes, pousses par la jalousie, mais ne les deshonoraient jamais en public!» [«Рыцари в самые варварские времена, побуждаемые ревностью, убивали своих жен, но никогда не затрагивали их чести публично!» (франц.).]
В первый момент всех словно пришибло. Говорили шепотом, вздыхали, качали головой и вообще вели себя прилично обстоятельствам. Потом мало-помалу освоились, и каждый обратился
к своему ежедневному
делу. Наконец всмотрелись
ближе, вникли, взвесили…
Затем, очень лестно отозвавшись об ополчении, которому предстоит в
близком будущем выполнение славной задачи умиротворения, он перешел от внешних врагов
к внутренним (он первый употребил это выражение, и так удачно, что после того оно вполне акклиматизировалось в нашем административном обиходе), которых
разделил на две категории.
К первой он отнес беспокойных людей вообще и критиков в особенности.
Петр Валерианович находился в Москве, в долгосрочном отпуску, по причине со
дня на
день, как мы уже сказали, ожидаемой кончины его отца. Через шесть недель после его смерти, ему надо было возвратиться
к месту своего служения, а потому первая забота Ольги Николаевны была выхлопотать для него перевод в полки, расположенные
ближе к Москве.
Наконец, на третий
день утром больной пришел в сознание, слабым, полупотухшим взором обвел комнату и находившихся в ней жену, дочь и Лидочку, движением руки подозвал их
к себе и поочередно положил свою исхудалую руку на головы
близких ему людей.
Хотя государь Николай Павлович был, несомненно, расположен
к нему, хотя он был любимцем императрицы Марии Федоровны, знавшей, как привязан был
к нему ее покойный сын, но все же граф Аракчеев хорошо понимал, что ему теперь придется
разделить влияние на ход государственных
дел с новыми,
близкими государю людьми, людьми другой школы, другого направления, которые не простят ему его прежнего могущества, с которыми ему придется вести борьбу, и еще неизвестно, на чью сторону станет государь.
Близкая соседка Погореловой Ольга Николаевна Хвостова была ее давнишней и задушевной приятельницей. Не раз Ираида Степановна обращалась
к ней за более крупными суммами, которых не имела в своем распоряжении, но которые были нужны для поддержки того или другого лица, могущего поправить свои
дела при своевременной помощи, и никогда не встречала отказа. Возвращенные деньги Погорелова в тот же час отправляла
к Хвостовой.
Читатель, без сомнения, догадался, что Сергей Дмитриевич под угрозой увез Екатерину Петровну из Москвы на самом
деле не для нежных воспоминаний сладких поцелуев прошлого, а лишь для того, чтобы обеспечить себе привольное будущее: он ни на минуту не задумался уничтожить когда-то
близкую ему женщину, которая стояла преградой
к получению его сыном Евгением, опекуном которого он будет состоять как отец, наследства после не нынче-завтра могущего умереть Петра Валерьяновича Хвостова, — Талицкий навел о состоянии его здоровья самые точные справки, — завещавшего все свое громадное состояние своей жене Зое Никитишне, в которой он, Сергей Дмитриевич, с первого взгляда узнал Катю Бахметьеву.
— Главное
дело тут — месть нехороша, — начал он, — господин Вихров не угодил ему, не хотел угодить ему в
деле,
близком для него; ну, передай это
дело другому — и кончено, но мстить, подбирать
к этому еще другие
дела — по-моему, это нехорошо.
Они вышли. Петр Степанович бросился было в «заседание», чтоб унять хаос, но, вероятно, рассудив, что не стоит возиться, оставил всё и через две минуты уже летел по дороге вслед за ушедшими. На бегу ему припомнился переулок, которым можно было еще
ближе пройти
к дому Филиппова; увязая по колена в грязи, он пустился по переулку и в самом
деле прибежал в ту самую минуту, когда Ставрогин и Кириллов проходили в ворота.
Зато Кириллов был совершенно спокоен и безразличен, очень точен в подробностях принятой на себя обязанности, но без малейшей суетливости и почти без любопытства
к роковому и столь
близкому исходу
дела.
Ведь он более всех наших знает,
ближе всех стоит
к делу, интимнее всех приобщен
к нему и до сих пор хоть косвенно, но беспрерывно участвовал в нем.
Она ушла совершенно довольная. По виду Шатова и по разговору его оказалось ясно как
день, что этот человек «в отцы собирается и тряпка последней руки». Она нарочно забежала домой, хотя прямее и
ближе было пройти
к другой пациентке, чтобы сообщить об этом Виргинскому.
И ей казалось, что сам Христос, которого она всегда любила смутной любовью — сложным чувством, где страх был тесно связан с надеждой и умиление с печалью, — Христос теперь стал
ближе к ней и был уже иным — выше и виднее для нее, радостнее и светлее лицом, — точно он, в самом
деле, воскресал для жизни, омытый и оживленный горячею кровью, которую люди щедро пролили во имя его, целомудренно не возглашая имени несчастного друга людей.
— Наше
дело — не допустить этого! Наше
дело, Павел, сдержать его! Мы
к нему всех
ближе, — нам он поверит, за нами пойдет!
В Тульской губернии у
близких моих родственников было небольшое имение. Молодежь этой семьи деятельно работала в революции, сыновья и дочери то и
дело либо сидели в тюрьмах, либо пребывали в ссылке, либо скрывались за границей, либо высылались в родное гнездо под гласный надзор полиции. Однажды летом
к одной из дочерей приехала туда погостить Вера Ивановна. Место очень ей понравилось, и она решила тут поселиться. Ей отвели клочок земли на хуторе, отстоявшем за полторы версты от усадьбы.
Костюмированный бал Корнилия Потаповича происходил накануне
дня его рождения, а потому на другой
день более
близкие люди собрались
к роскошному завтраку-обеду, назначенному, в виду позднего окончания бала, в четыре часа.
Странно: барометр идет вниз, а ветра все еще нет, тишина. Там, наверху, уже началось — еще неслышная нам — буря. Во весь дух несутся тучи. Их пока мало — отдельные зубчатые обломки. И так: будто наверху уже низринут какой-то город, и летят вниз куски стен и башен, растут на глазах с ужасающей быстротой — все
ближе, — но еще
дни им лететь сквозь голубую бесконечность, пока не рухнут на
дно,
к нам, вниз.
Часто говорят: «Мне уже не
к чему, мне уже помирать пора». Всё, что не
к чему, потому что помирать пора, не
к чему было и когда-либо делать. А есть
дело, которое всегда нужно, и чем
ближе к смерти, тем нужнее:
дело души.
Дело это в том, чтобы улучшать свою душу.